81

Если в прошлый раз я вышел из кабинета Лужбина в бодром, чуть ли не радостном возбуждении, то сегодня я даже не чувствовал облегчения от того, что вроде бы всё кончилось. В ушах всё ещё стояли крики Александрова. "Да, это не Лужбин. Ну, недаром, наверное, Лужбин к своим годам только до майора дослужился", - думал я.
В очередной раз дома у Тихомировых собралась вся наша компания: я делился своими новыми впечатлениями. "Ну, да ладно. Обошлось всё же", - заключила Валя.
Казалось, что так. Прошло несколько дней. Люба с Жоркой уехали в Ленинград, мама - в Севастополь и забрала с собой Иринку.
В эти дни проходила избирательная кампания по выборам в местные органы власти. В Ладушкине советская власть осуществлялась председателем горисполкома Ниной Николаевной Романовсковой, молодой ещё, недалеко за тридцать брюнеткой довольно крупного телосложения, в прошлом медсестрой, державшейся всегда уверенно, с прочным чувством собственной значительности. Партийную организацию города возглавляла старая большевичка Анна Павловна, неопрятная брюзгливая старуха в сильных очках с короткой стрижкой, одиноко жившая в однокомнатной квартире нашего измирановского дома.
От станции в горсовет обычно избирали начальника - сначала Суходольского, потом Аллу Николаевну, иногда ещё кого-нибудь, в частности, один срок была депутатом горсовета и Сашенька. В отличие от своего покойного мужа Суходольская с местными властями, то есть с Романовсковой и Анной Павловной не очень ладила вследствие излишней самостоятельности в суждениях, не принятой в горсоветовском кругу, где обычно ничего сами не решали, а только "проводили в жизнь" спущенные сверху указания райкома. Не ладила Суходольская и кое с кем из младшего персонала станции - техников, лаборантов. Настоящую войну с ней вела лаборант Околович - сестра Тамары Алексеевой, одного из инженеров станции. История была чисто бабьей. Околович собирала квартплату с сотрудников станции и отправляла её в ИЗМИРАН (дом был ведомственный). Как-то у неё выявилась недостача. Это произошло вскоре после смерти Суходольского, и она взвалила грехи на покойника, который якобы брал у неё деньги. Может, так оно и было. Суходольская же, естественно, не поверила. К тому же Околович распускала ещё какие-то грязные сплетни про её покойного мужа, чем восстановила против себя начальницу на все сто процентов. Началась война. Суходольская, как могла, зажимала Околович, пытаясь её уволить. Та вместе с сестрицей стала писать жалобы куда только можно: и в горсовет, прежде всего, и в ИЗМИРАН, и даже в Президиум Академии Наук. В ход шли все оплошности Суходольской, которые она допускала, особенно в сфере хозяйственной деятельности, где без нарушений ничего сделать невозможно.
В числе их доносов был и такой. Кто-то из ленинградцев шутки ради прилепил на стенке внутри магнитного павильона вырезанную из журнала "Огонёк" большую фотографию Хрущ(ва, дружески беседующего с Мао Цзе-дуном. Сообщили и об этом. Приезжал Щербаков, вызывал в кабинет Суходольской для объяснений Сашеньку как ответственную за магнитные наблюдения. Ленинградцев же никого уже не было, так что виновного не нашли, но Суходольской сделали внушение.
Все эти кляузы были на руку местным властям, которые решили, что без Суходольской в горсовете будет спокойнее. И вот на станции назначили собрание по выдвижению кандидата в депутаты горсовета. От Вали Тихомировой стало известно, что власти будут предлагать не Суходольскую на переизбрание, а кого-то из младшего персонала, кажется, шофёра Костю Старостина. Мы же решили избрать Суходольскую. Мы - это вся та же наша компания, научные сотрудники и инженеры станции, исключая Алексееву. Не очень, правда, нас почему-то поддерживал Стасик Тихомиров. Он стоял за рабочий класс, хотя и соглашался, что интересы станции в городе лучше сможет защищать Суходольская. Интересы же ясно какие - сколько людей в колхоз посылать, чем на субботниках заниматься, для хозяйственных нужд что-то пробить и тому подобное.
Какого чёрта я в это дело ввязался - трудно сказать. Из спортивного азарта, что ли? Мало мне было только что прошедших развлечений?
Ко всяким выборам в органы советской власти я относился как к заведомой профанации. Что это за выборы, когда выбирать не из кого - предлагается одна кандидатура? В Ленинграде я обычно голосовать не ходил, уезжая куда-нибудь с утра из общежития, а если всё же оставался и допекали посыльные, то шёл и голосовал против. Никаких последствий это не имело, как и нехождение на демонстрации. Видать, слишком много было таких разгильдяев-студентов, чтобы их всех увещевать. А может, напротив, - не обращали внимания на фоне всенародного единодушия.
Теперь же я решил принять участие в выдвижении кандидата, не имея, кстати, на это никаких прав, так как не был ни сотрудником станции, ни даже жителем Ладушкина. Порезвиться захотелось или в самом деле был убеждён, что надо добиться выдвижения Суходольской? Не думаю, чтобы внутри себя я ч(тко сознавал свои мотивы. В молодости многое делается импульсивно.
Так или иначе, но я на станции повёл активную агитацию за выдвижение Суходольской, заручаясь голосами в её пользу. На собрание приехали Романовскова и Анна Павловна. Романовскова рекомендовала выдвинуть Старостина. А кто-то из наших встал и предложил Суходольскую.
- Аллу Николаевну не надо, хоть она и хорошо работала. Нужно из рабочих, - твёрдо возразила Романовскова.
- Почему это? - спросили из рядов.
- Нынче вам положено из рабочих, чтобы пропорции были правильные в горсовете, - пояснила Анна Павловна.
- Это откуда такие ограничения? - спросил я.
- Из района, - невинно ответила Анна Павловна. В зале загудели.
- А разве мы не сами выдвигаем кандидата? - задал я провокационный вопрос.
- Сами, конечно. Но надо из рабочих. Старостина лучше всего.
- Давайте голосовать, - предложил я. Собрание поддержало это предложение (председательствовал Стасик Тихомиров), хотя представительницы власти и партии и пытались ещё не допустить кандидатуру Суходольской к голосованию.
Проголосовали. Чёрт те что, концы с концами не сошлись, несколько человек голосовало и за Суходольскую, и за Старостина. "Безобразие!" - возмущались Романовскова и Анна Павловна. - "Кто так голосует?"
Начали по новой. Я подсчитывал на доске мелом голоса. С небольшим перевесом прошла Суходольская. Разгневанные Романовскова и Анна Павловна забрали протокол собрания и уехали.
А вечером Суходольская сообщила, что ей звонили из райотдела милиции и велели передать мне, чтобы я завтра явился в Багратионовск к начальнику паспортного стола Волкову.
Это ещё зачем? Опять стали обсуждать.
- Этот Волков, я его знаю, такой паразит! Не человек - зверь, фашист прямо какой-то. Разговаривать спокойно не умеет, - говорила Валя, знающая всё и всех. - Лучше бы тебе с ним не встречаться.
Нетрудно было догадаться, что придраться ко мне можно было за нарушение паспортного режима. Я был прописан временно, на срок аспирантуры, в Ленинграде, в общежитии на Шевченко, а в Ладушкине была прописана только Сашенька. Формально я должен был бы прописываться временно в Ладушкине всякий раз, приезжая на срок более трёх дней, но, разумеется, не делал этого. Даже если бы мне в голову и взбрело такое, сама процедура оформления прописки требовала в условиях Ладушкина (паспортный стол в Багратионовске) времени не менее двух недель: паспортистка раз в неделю приезжает в Ладушкин, забирает паспорта и через неделю, в лучшем случае, привозит. А если я приезжаю всего на неделю? Обычный идиотизм наших порядков. Так что я живал в Ладушкине и по паре месяцев без местной прописки, но никто меня до сих пор за эти два года не беспокоил. А тут вдруг спохватились. Не к добру.
И решили мы с Сашенькой, что пора мне сматываться от греха подальше. Хватит этих развлечений. Да и пора уже было ехать. Очередные заделы для расчётов были готовы, надо было обсуждать их с Б.Е. и считать на машине. В тот же вечер я собрал свой портфель. Не было денег, сбегал к Бирюковым, занял на дорогу. Они уже спать легли, Майечка выскочила из постели, я объяснил ей, почему решил срочно уезжать, рассказал про звонок из милиции, она дала деньги. А утром мы с Сашенькой поехали в Калининград. Билеты на самолёт, к счастью, были, и я в то же утро улетел в Ленинград. Потом уже я узнал, что без нас приезжал милиционер на мотоцикле с коляской, спрашивал - где я, сказали - уехал.
Это было в пятницу, 21 февраля 1969 года. А в воскресенье я уже писал Сашеньке из Ленинграда вот это письмо.

(продолжение следует)