450

С 20 сентября по 6 октября выезд в командировку Москва-Ленинград-Москва. В Москве в ИЗМИРАНе предзащита Вани Карпова на секции и работа с Людмилой Евгеньевной в редакции. Ей я привёз свои долги - перепечатанный текст 1-й главы и прочие исправления, которые она велела сделать при нашей первой встрече летом. Она начала читать и править рукопись, у неё появились вопросы и замечания, над ними мы с ней и работали.
И, надо сказать, я общался с ней просто с удовольствием: замечания дельные, грамотные (и по стилю изложения, и по оформлению, и даже ошибки (описки) в формулах она находила). Чувствуется профессионализм, и контактировать с ней легко - никаких бабских штучек, капризов, раздражительности, даже когда я не соглашался с ней. Но чаще я соглашался. Несколько листов я опять забрал и отправился в Ленинград, договорившись об очередной встрече примерно через месяц.

18 февраля 1988 г., кирха
В Ленинграде я поселился поначалу у Б.Е., и мы с ним занялись, наконец, текстом моих последних глав, которые мы до сих пор так и не обсуждали. Людмила Евгеньевна до этих глав ещё не добралась, и какие-то небольшие изменения пока не поздно было внести. Кроме того надо было подготовить список обозначений и предметный указатель.
Составляя их, мы с Б.Е. всё время препирались. Он боролся за краткие списки под тем предлогом, что мы и так уже перебрали объём, а я за подробные, более удобные для читателя, в расчёте на то, что сократить, в крайнем случае, всегда успеется, если в редакции потребуют, а если пройдёт, то будет лучше.
Упрямый Б.Е. соглашался неохотно, но и я не очень-то уступал, и мы бились чуть ли не за каждое слово. Удивительно, как мы до этого сумели согласовать 700 страниц машинописного текста? Иногда на нас находило такое - неуступчивость в мелочах каких-нибудь.
В Ленинграде в эти дни Пудовкин проводил в ААНИИ (в новом здании в Гавани) семинар "Конвекция в ночной магнитосфере", который мы с Б.Е. посещали. Я исправно, а Б.Е. нет, ссылаясь на то, что ему лучше мои тексты почитать, пока я здесь.
Участников семинара селили в интуристовской гостинице "Карелия", и Б.Е. рекомендовал мне на время семинара туда переехать, там, мол, удобнее мне будет. Он, наверное, устал от меня, к тому же Людмилы Михайловны не было (уехала в Венгрию по приглашению), и Б.Е. приходилось заботиться о кормёжке для нас двоих.
Я перебрался в "Карелию" с тем большей охотой, что мы поселились в одном номере со Славой Ляцким, правда, не вдвоём, а в трёхместном номере с Мишиным-старшим, Виленом Моисеевичем, иркутянином из СибИЗМИРа, известным магнитологом лет под шестьдесят, которого Слава всё время подначивал, приставая с объяснениями, почему он, Слава, когда-то там давно, будучи председателем какого-то семинара, не дал Мишину времени на выступление больше, чем другим, как тот просил, за что Мишин на Славу очень обиделся, а зря, Слава к нему хорошо относится, но демократия для Славы превыше всего.
И, действительно, Слава даже своё выступление на семинаре превратил в лекцию про демократию и закончил призывом поддержать начавшиеся в стране демократические преобразования. Они с Юрой (он тоже был здесь на семинаре) в связи с перестройкой находились в состоянии, близком к той эйфории, которую они испытывали 20 лет назад по поводу событий в Чехословакии, строившей "социализм с человеческим лицом" (до вторжения туда наших войск, разумеется).
У себя в ПГИ под лозунгом борьбы за демократию они затеяли грандиозную борьбу с Распоповым и его приспешниками, сотрясавшую институт уже несколько месяцев и расколовшую ПГИ не на два даже, а на несколько лагерей, из которых наиболее консолидированным было Добровольное Общество Содействия Перестройке (ДОСП), в которое входили Слава, Юра, Володя и Тамара Козеловы, Витя и Галя Мингалёвы, всего 11 или 12 человек.
Ещё весной они начали с того, что распространили по институту анкету с вопросами, касающимися деятельности дирекции ПГИ и лично Распопова, и результаты вывесили на всеобщее обозрение. Результаты для дирекции оказались очень неутешительными.
Большинство опрошенных признало Распопова несостоятельным как директора, не имеющим научного авторитета и не удовлетворяющим общепринятым моральным нормам. Досталось и Кузьмину - заму по Апатитам, и Леонтьеву, Учёному секретарю института, бывшему члену Славиной теоргруппы, который, выбившись в начальники, совершенно переродился, по словам Славы и Юры. ДОСПовцы повели кампанию за перевыборы всей дирекции.
Тема выборности директоров институтов в Академии Наук занимала в то время не только их одних. "Литгазета" публиковала требования учёных признать за ними право выбирать себе руководителей, уж если такое право предоставлено рабочим, взывала к Президенту АН Марчуку, но тщетно.
- Директоров и так выбирают, - отвечал Марчук. - Академики. Им же виднее. В конце концов, институты принадлежат Академии Наук, а не каким-то там научным сотрудникам.
Может, он буквально и не так отвечал, но смысл этот.
Разумеется, рьяных полярных перестройщиков попытались обуздать. В ПГИ была направлена комиссия от Президиума АН, в которую вошли Мигулин (директор ИЗМИРАН), Гальперин (от ИКИ), Трахтенгерц (от НИРФИ), ещё кто-то. Комиссия вела разъяснительную работу, главным образом, вызывая по отдельности научных сотрудников, выспрашивая у каждого, чем он лично недоволен, и что ему лично не нравится в Распопове, и объясняя недовольному, что при всех его, быть может, и справедливых претензиях к Распопову лучшего директора всё равно не найти. И если перестройщики свою бузу не прекратят и добьются даже снятия Распопова, то им сверху могут такого солдафона прислать порядок навести в институте - не обрадуются, и Распопов им лучше всякого покажется.
Что заставляло комиссию защищать Распопова - непонятно. Инструкция, данная в Президиуме? Неприятие самого факта попытки свергнуть назначенного Президиумом директора? Этим можно было бы объяснить позицию Мигулина. Но Гальперин, Трахтенгерц - люди, хорошо знавшие и Распопова, и Ляцкого, высоко ценившие Славу как учёного, - почему они теперь и слушать не хотели его доводов (а Слава, разумеется, считал, что хуже Распопова никого быть не может)?
Интересно, однако, что и Б.Е. прислал в комиссию письмо в поддержку Распопова, чем ужасно огорчил Славу. Отношение же Б.Е. к событиям, происходившим в его родном ПГИ, мне было известно. Б.Е. считал, что Славу судьба ПГИ, как института, совершенно не волнует, ему важны его демократические игры сами по себе и важно свалить Распопова, претензии к которому у Славы, конечно, справедливы, но и окрашены личными мотивами.
Альтернативы же Распопову в ПГИ нет. Наиболее вероятной кандидатурой на место директора является Лазутин, секретарь партбюро, который спит и видит как бы распоповское кресло занять, но Лазутин - хуже Распопова. В этом Б.Е. убеждён. Под началом Распопова Б.Е. десять лет отработал и знает, что с ним ладить можно, его можно нейтрализовать, у него связи в Президиуме, а у Лазутина нет авторитета ни в низах, ни в верхах. Короче, Распопов лучше Лазутина, а других кандидатов Б.Е. и вовсе не видит.
Тут Людмила Михайловна добавляла, что Распопов, действительно, дискредитировал себя тем, что всё своё директорство свёл к непрерывным поездкам за границу за тряпками, которыми потом и хвастается откровенно, но не Славу же директором посадить!
Перестройщикам и в самом деле некого было предложить вместо Распопова кроме Лазутина. В этом была их главная слабость. В ПГИ докторов-то вообще - раз, два и обчёлся: Распопов, Лазутин, Горохов, вот Мальцев теперь и всё. Научный авторитет объективно самый высокий у Ляцкого и Мальцева, но они теоретики, и им чужды конкретные заботы огромной армады экспериментаторов, относящихся к этим снобам - Ляцкому и Мальцеву с недоверием, просто как к пижонам. И общественная репутация у них сомнительная, большинство вряд ли пойдёт за ними. Да и опыта административного у них никакого нет.
Горохов, хоть и доктор, но скромная фигура. Лазутин же активен, доктор, давно заведует одной из самых крупных лабораторий - космических лучей, но и его очень многие не любят. Про остальных же и говорить нечего - мелки для директорства, во всяком случае не выделяются чем-либо заметно среди таких же завлабов, кандидатов наук.
Перестройщики рассчитывали на варягов, в числе возможных кандидатов фигурировали, например, Фельдштейн и даже я, но конкретных договорённостей, хотя бы предварительных, у них ни с кем не было. Да и попробуй такого варяга найти, чтобы им подходил и согласился бы ехать на Север возглавлять такой бузотёрный институт.
Ко всему прочему существовал ещё некий антагонизм между мурманской и апатитской частями ПГИ по поводу предполагавшегося в относительно скором будущем переезда апатитской части в Мурманск, где строилось новое здание ПГИ. Апатитяне в большинстве своём в Мурманск переезжать не хотели, главным образом, из-за того, что, поскольку в Мурманске хуже с жильём, переезд наверняка будет связан с потерей части жилплощади, да и прочих преимуществ в Апатитах много - нет проблем с городским транспортом, гаражи у всех рядом, жёны (или мужья) и дети пристроены, снабжение даже лучше, чем в Мурманске, воздух чище и климат суше, и т.д., и т.п.
Мурманчане же, напротив, были заинтересованы в том, чтобы институт, а точнее, дирекция были бы не в Апатитах, куда за каждой бумажкой или печатью мотаться нужно за 200 вёрст, а в Мурманске. Да и с помещениями у них было плохо, и они с нетерпением ждали окончания строительства нового здания.
Распопов был за скорейший переезд, и в этом его поддерживали мурманчане. Лазутин был против, и поэтому против него была настроена часть мурманчан, боявшихся, что Лазутин, придя к власти, притормозит дело с новым корпусом.
Всё это и сыграло в конечном итоге свою роль в том, что, когда комиссия устроила - не выборы, а что-то вроде плебисцита по вотуму доверия Распопову в институте, большинство (почти 60%) проголосовало за него (в том числе и Володя Власков, например), не взирая на то, что анкета с противоположными результатами опроса общественного мнения продолжала висеть в институтском коридоре на 2-м этаже апатитского здания.
Тем не менее нельзя было сказать, что вся затея перестройщиков лопнула. Были достигнуты и некоторые положительные результаты: Распопов перебрался в Мурманск, подальше от этих апатитских смутьянов, Кузьмин вообще ушёл из института, а на октябрь были назначены выборы (!) замдиректора по апатитской части. К этим выборам теперь и готовилось ДОСП.
Кандидатами были Ляцкий, Мальцев, Мингалёв и Черноус. Лазутин в замы к Распопову идти отказался. Первые трое входили в ДОСП, и любой был готов отказаться в пользу сообщника. Слава, в частности, говорил, что снимет свою кандидатуру в пользу Мальцева или Мингалёва - у кого больше шансов будет, а, скорее, их будет больше у Мингалёва: был начальником ВЦ Кольского филиала АН, имеет опыт административный.
- А ты не согласился бы к нам в директора пойти? - спросил меня Слава. - Только учти, власть у директора будет сугубо исполнительная, он во всём должен подчиняться Учёному Совету. И через пять лет - перевыборы. Не пройдёшь - не обессудь.
- Спасибо, Слава, за честь, - рассмеялся я. - Только объясни, пожалуйста, мне-то это зачем?
- Я понимаю, всё не так просто. Но ты подумай, пожалуйста.

19 февраля 1988 г., кирха
На семинаре была и Аллочка. Она передала мне приглашение от коллектива пудовкинцев провести вечер с ними и избранными гостями семинара на квартире у Свет Санны Зайцевой.
- Я знаю, что ты со Славой живёшь, - сказала мне Аллочка. - Его тоже приглашают, но ты скажи ему, что и я там буду.
И на этот же вечер нас со Славой пригласил к себе Саша Чертков, тоже пудовкинский сотрудник, но державшийся особняком, приятель Димули. Мы со Славой решили убить двух зайцев - побывать и там, и там, чтобы никого не обидеть.
Сначала мы заявились к Свет Санне в громадную подзапущенную квартиру на Васильевском острове, недалеко от Академии Художеств, оставшуюся ей с матерью от отца-художника, профессора живописи. Сохранилась и мастерская художника, где гости могли рассматривать картины и книги.
За столом было скучновато. Я попытался было привлечь публику к идее, которую Слава развивал в номере "Карелии" в разговорах с Мишиным, - о создании Союза Учёных, а для начала Геофизического Союза наподобие Американского, с тем, чтобы поставить на демократическую основу издание журналов, проведение конференций и т.п., но успеха не имел. Игорь Алексеев из НИИЯФа заявил, что в геофизике и так всё достаточно демократично. Все мы сами рецензенты в своём журнале "Геомагнетизм и аэрономия", чего ещё надо?
Отсидев ради приличия час, мы со Славой смылись потихоньку и перебрались с Васильевского острова на Невский проспект. Чертков жил недалеко от Елисеевского гастронома, тоже в старом доме, тоже вдвоём с мамой, только в малюсенькой совсем квартирке, выкроенной, наверное, из какой-нибудь коммуналки.
В гостях у Саши был ещё его дипломник, которого Слава тут же взялся просвещать по части демократии. Я не активно участвовал в разговоре - отвлекался на телевизор, передавали футбольные матчи на европейские кубки ("Зенит" в этот вечер как раз отличился в Бельгии с "Брюгге"), и оказалось, что Сашина мама заядлая болельщица, ужасно переживает за "Зенит", в то время как сам Саша к футболу совершенно равнодушен.
Всё же меня достали - попросили высказаться, что такое социализм. Я ответил, что понятия не имею.
- Ну, а всё-таки, что для тебя стоит за этим словом?
- Думаю, что это абстрактное понятие, не насыщенное конкретным содержанием, плод воображения мечтателей конца прошлого века. Существует, конечно, такое определение, что это - общественная формация, в которой средства производства принадлежат народу, то есть отсутствует частная собственность на средства производства, и действует принцип распределения по труду, но ни того, ни другого я лично представить себе не могу.
Что такое общественная собственность на средства производства? Где она более общественная - в так называемых странах социализма или в капиталистических странах? Что вообще значит - общественная? Почему собственность какого-нибудь акционерного общества менее общественна, чем, допустим, наш знаменитый Байкальский ЦБЗ, который вся наша родная общественность закрыть не может?
Если собственность обществом не контролируется (общество ею не распоряжается), то можно ли утверждать, что она ему принадлежит? Выражают ли Госплан и Минфин интересы общества? Там, где нет демократии, нет и общественной собственности.
А что такое распределение по труду при социализме? Какова мера общественной или вообще какой-либо полезности этого труда?
Я знаю только один вид социализма - тот строй, который конкретно имеет место у нас и в странах соцлагеря, но он под приведённое определение не подходит, а какой бы подходил - не знаю, не могу себе представить. Да и стоит ли себе голову ломать над чьими-то фантазиями? Разве что для того, чтобы придти к такому забавному выводу, что современный развитый капитализм как раз больше всего и отвечает исходному определению социализма...
Но оказалось, что я этим высказыванием увожу беседу куда-то в сторону от намеченной Славой линии, и мне было позволено продолжать смотреть футбол.
А второй раз я включился уже более активно, когда услышал, как Слава ляпнул, что Христос был великий политический деятель. Я запротестовал:
- Христос - Бог, а не политический деятель!
Слава, конечно, не согласился, и мне пришлось доказывать ему, что существует разница между религией и политикой (хотя они и проникают взаимно друг в друга), и что, если уж он не признаёт Христа Богом, то во всяком случае религиозным проповедником следовало бы его признать, а никак уж не политиком.

23 марта 1988 г., кирха
Это как раз многие из слушавших Христа иудеев принимали его за политика, объявившего себя Мессией (Спасителем, Избавителем) в том смысле, что он избавит иудеев от римлян и сделает их царство великим и всемогущим. Убедившись, что это не так, то есть разочаровавшись в Христе именно как в политике, они и сопровождали насмешками его путь на Голгофу и казнь. Но ведь Христос воскрес! И имя его живёт отнюдь не благодаря каким-либо его политическим деяниям...
От Черткова я проводил Славу до Московского вокзала, он отправился поездом к себе в Апатиты, а я - ночевать к Б.Е., чтобы с утра опять усесться с ним рядом над рукописью.

Побывал я в гостях и у Ирины с Димой. Комнатку им дали в общежитии малюсенькую, но больше той, в которой мы с Сашулей жили на Добролюбова, правда, у нас предбанник кухонный ещё был. Во всяком случае у них две кровати и шкаф поместились, жить вполне можно. По внешней видимости у них пока всё было нормально. Иринка выкроила какие-то свободные деньки, съездила во Владимир, навестила бабулю Тоню после операции, та ей очень обрадовалась. Иринка помогла ей по хозяйству - уборку сделала, постирала кое-что и приволокла прорву варенья и компотов в награду за труды.

(продолжение следует)

Главная страница Путеводитель по "Запискам рыболова-любителя"