223

Домой я вернулся 18-го или 19-го октября. Мама чувствовала себя хуже, жаловалась на головные боли, которые теперь почти не оставляли её. Большую часть времени она лежала на тахте в Иринкиной комнате. Вскоре после моего отъезда, 12-го октября, папа вызвал на дом участкового врача из поликлиники. Им оказался молодой ещё, моего примерно возраста, грузин (Гвртишвили). Маме он понравился. Врач ничего определённого не сказал, хотя и назначил какие-то лекарства, выписал направление к невропатологу, к которому папа водил маму 18-го числа. Всё время раздражаясь на отца, мама тем не менее не делала без него ни шагу, да она, пожалуй, и физически была не в состоянии самостоятельно сходить к врачу.
Визит к невропатологу как-то взбодрил маму. Она с возбуждением рассказывала:
- Посмотрела она (невропатолог) меня и ахнула. Как же, говорит, вы себя запустили. У вас ведь вся нервная система расшатана. Надо, говорит, себя беречь и нервы восстанавливать.
Похоже было, что она боялась чего-то и теперь немного успокоилась - всё дело, оказывается, в нервах, а это не так страшно. Невропатолог выписала какие-то таблетки, а участковый направил маму теперь к окулисту, 20-го мама с папой были у окулиста, а на 23-е участковый назначил ей рентген черепа.
21-го был выходной день, я поехал на рыбалку, рассчитывая порадовать вечером маму свежей рыбкой, которую она очень любила, и которую в Севастополе ей почти не приходилось есть. Ездил один в Матросово, но из-за ветра сбежал, ловил на Полесском канале, поймал три крупных плотвы, одного подлещика, 25 мелких плотвиц и густёрок и пять окуней. Мама весь этот день лежала, но когда я вернулся, она поднялась посмотреть, что я наловил и громко восхищалась моим уловом, качая головой. Рыбу пожарили, но ела её мама плохо, чуть поковырялась только.
Ей становилось всё хуже, уже не по дням, а по часам. Вставала она только поесть или в туалет сходить. Папу не отпускала от себя ни на минуту. Он сидел рядом с ней на тахте и держал её за руку. Нас она никого не звала, и когда я подходил к ней, говорила:
- Ничего, ничего, Сашенька, ты за меня не беспокойся. Мне ничего не надо. Вот видишь, приехала помогать, а сама свалилась. Как вы там с Митенькой справляетесь?
- Не беспокойся, всё нормально...
Поздно вечером она поднялась, захотела покушать сырников. Я сидел рядом с ней за кухонным столом и с ужасом заметил, что она как-то беспомощно тыкает сырником в блюдечко со сметаной и с трудом доносит его до рта, сильно щурясь при этом, - то ли очень плохо видит, то ли плохо координирует движения своей руки.
22-го стала нарушаться связность её речи, она бормотала что-то как бы в бреду. Иногда я присаживался рядом, гладил её руку, но на меня она не реагировала. Один раз я разобрал в её редком бормотании:
- Всё, ... подыхать приехала...
Часов в шесть вечера я повёл Митю гулять, как обычно, на Московский проспект, где он любил смотреть машины, к пожарному депо на улице 1812 года, потом он велел катать себя на трамвае. Мы проезжали от Литовского вала мимо нашего дома, и у нашего подъезда я увидел машину "скорой помощи". У меня ёкнуло в груди - не к маме ли?
"Скорую" действительно вызывал папа. Маме было совсем плохо, она стонала, металась, говорила совершенно бессвязно. Ей измерили давление - оказалось почти нормальным: 140 на 90, сделали какой-то укол. Она как будто бы успокоилась, заснула. А ночью нас разбудил папа:
- С мамой совсем плохо, посиди с ней, я пойду вызову скорую.
Мама была, похоже, без сознания: иногда открывала глаза, но на меня никак не реагировала. Вдруг она резко села на тахте, как-то озираясь, сделала несколько судорожных движений руками, стукаясь головой о стену, и снова упала на постель.
Я был весь какой-то оцепеневший. Я видел, что дело плохо, очень серьёзно, но мысль, что смерть уже подошла вплотную, ещё не овладела мной, даже и не приходила ещё в голову, хотя тоска уже поселилась в душе.
Приехала скорая.
Врач - опять грузин, совсем yжe молодой, и ещё один парень, практикант, наверное. Измерили давление - верхнее за 200.
- Гипертонический криз, - услышал я от врача. Он осмотрел маму, попросив меня выйти из комнаты, затем велел второму сделать укол.
- Сейчас мы вызовем специализированную бригаду, - и послал помощника позвонить по телефону. Сам сел писать какие-то бумажки. Грузинская фамилия мамы, естественно, привлекла внимание врача. И как ни странно для такой ситуации, между ним и нами с отцом завязался разговор - не о маме, а о нём, враче, из которого мы узнали, что он недавно окончил Первый медицинский в Ленинграде, распределён в Озёрск, где ему обещана квартира, а пока работает здесь в Калининграде, на скорой.
Этот разговор внёс на некоторое время успокоение, отчасти снял тревожную напряжённость. Я рассказал ему о течении болезни у мамы в последние дни и спросил: как он думает - что с мамой?
- Трудно сейчас сказать.
- Что-то с сосудами на почве атеросклероза? - продемонстрировал я свою осведомлённость, почерпнутую из медицинского энциклопедического словаря.
- Возможно. Но без обследования сказать что-либо определённое нельзя.
- Мы как раз начали обследоваться, и тут такое... Ей стало хуже, - взволнованно говорил папа.
Мама в это время лежала спокойно с закрытыми глазами. Приехала специализированная бригада. Врач, энергичная, резкая даже женщина, начала тормошить маму, бодро приговаривая:
- Ну, давай, моя хорошая, возьми себя в руки, посмотри-ка на меня. Нечего, нечего раскисать.
Но мама ни на что не реагировала, хотя глаза у неё теперь были открыты. Вдруг она громко икнула.
- Не нравится это мне, - проговорила врачиха. - Ступайте за носилками.
Принесли носилки. Мы с папой стали перекладывать маму на них с постели. Мне показалось, что правая рука у неё не разгибается. - Неужели кровоизлияние и паралич? - мелькнуло в голове.
Носилки проносили мимо спавшей в большой комнате на раскладушке Иринки (на диване было место дедули). Она наверняка проснулась, но не подала виду. Митя крепко спал в нашей спальне. Бабуля навсегда уходила от них. Ещё живая.
В машине у неё случилась то ли рвота, то ли отрыжка. Мы с папой сидели рядом, обтирали ей рот, придерживали одеяла, которыми она была накрыта. Приехали к городской больнице скорой помощи (имени Калинина), что на улице Александра Невского. В приёмном покое что-то долго писали, затем мы с папой переложили маму с носилок на каталку и покатили её куда-то по длинным, тёмным коридорам, вслед за приезжавшей к нам врачихой.
В каком-то отделении остановились. Больные здесь лежали и в коридоре. Переложить маму было некуда.
- Оставляйте пока здесь на каталке. Сейчас я ею займусь. А вы можете идти, отправляйтесь домой.
- Так что же с нею, доктор?
- Не могу сказать определённо, но состояние её очень тяжёлое. - И, помолчав, добавила: - Подчёркиваю, - очень. Звоните завтра утром, сегодня то есть, не раньше восьми. - И она назвала номер телефона.
Папа в последний раз поправил одеяло на маме, и мы с ним побрели по тем же тёмным коридорам в обратную сторону от конечного пункта всего маминого жизненного пути, не такого уж длинного. Оставались часы до окончания жизни (земной жизни) этой удивительной, необыкновенной женщины, какой была моя мама, бабуля Лиза.

(продолжение следует)

Главная страница Путеводитель по "Запискам рыболова-любителя"