215

После летнего перерыва пришло письмо от Димы, печальное и торжественное. Оно более других предыдущих похоже на проповедь.

Ленинград, 26 августа 1978 г.

Дорогой Сашок!

Август у меня был весьма печальный. Не успел я приехать с Каспийского моря, где провёл середину лета, как один за другим мною похоронены трое людей. Двое из них - мои близкие друзья последних лет. Одного из них ты, возможно, и помнишь. Это Юра Логачёв. Знакомые с самого поступления в Университет, последние лет 10 мы встречались почти еженедельно и очень любили друг друга (1). Смерть его была страшная, в горах (он был альпинистом). Долго искали тело, долго везли в Ленинград то, что от тела осталось, позавчера похоронили. Осталась жена, двое детей. На поминках было около 100 человек. В маленькой квартире мы все плотно друг к другу стояли. Все, любившие его. Были и официалы: какие-то альпинистские старикашки, молодой выскочка - директор НИФИ, говорили что-то не от сердца. Как всё это разнится от церковных поминок. Над всем веет дух бессмысленной безнадёжности. Хотя в такие именно минуты дух веры стучится в людские сердца. Всё дело в любви.
(1) Логачёва я помнил, но о его близости с Димой я не знал, и вряд ли она была до моего окончательного отъезда из Ленинграда. Значит 10 лет - цифра приблизительная, скорее 9-8.
Любовь и смерть. Раны любви, которые лечат лишь время, вера и надежда. Лично для меня сама смерть близкого человека есть источник не только горя, но и сладкой надежды. Если бы отвратительная смерть была явлением механически закономерным, необходимым, естественным и должным, как мне это пытались вдолбить со школьной скамьи (разумеется, не прибегая к несуществующим логическим аргументам: просто пытались именно вдолбить, заставить уверовать в смерть, потому что смерть - их истинный бог, идол), - если бы это было так, то и воспринималось бы это зло, как нечто безразлично-естественное, закономерное, этически и эстетически нормальное, как дождь или солнце, как улыбка или засыпание ... Но нет: человек испытывает панический ужас перед смертью, отвращение к безжизненному трупу, горе от смерти близкого иногда бывает безмерным, сводит с ума... К закономерному, нормальному и естественному так не относятся. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что это дьявольское зло беззаконно, ненормально и неестественно (как и всякое зло). Смерти не должно быть. Естественный богоустановленный порядок - не смерть, а жизнь. И этот порядок, нарушенный злом, восстановлен самим Добром в воскресении Одного, призвавшего к совоскресению с Собою всех. Так будет. Так есть. Есть только одна истина - жизнь. В неё я верю. Смерть - ложь. В неё я не верю. К жизни же ведёт только один путь - воскресший Богочеловек, Который Сам назвал Себя:
"Аз есмь Путь, Истина и Жизнь".
Тайна жизни и смерти недоступна научному изысканию. Столь же глубокая тайна, как тайна материальной действительности. Неудивительно, что испокон века люди называли элементы материи и жизни одним и тем же словом: а-том (по-гречески), ин-дивидуум (на латыни), т.е. не-делимое, не-разложимое. Неразложимое логически, неразложимое субстанциально. Знаменитая теорема Лейбница о бессмертии души зиждется именно на этом "свойстве" жизни, на её атомарности.
В одной из своих глубоко религиозных работ Макс Борн, указывая логические и экспериментальные пределы в биологических исследованиях, уравнивает элемент жизни с долее неразложимым элементом действия h. Принципиальная заквантованность и невозможность анализа жизни оставляет место лишь двум мыслимым путям её "судьбы": либо ("чудесная") аннигиляция в ничто, либо ("чудесная") трансформация (преображение) при сохранении субстанциальности. Но всё это оставалось бы чисто умозрительной игрой, никого ни к чему не обязывающей, если бы не исторический факт Воскресения Христова, засвидетельствованный множеством людей. Нет никакой логической и психологической возможности упрекать во лжи потрясённых свидетелей этого события. Если мы оставим в стороне трёх синоптиков, о чьих евангелиях в науке идут споры об авторстве и времени написания, то у нас всегда останется евангелие от Иоанна и письма апостола Петра. Об авторстве первого нет сомнений даже у радикальнейшей критики. Психологические же особенности книги у неозлоблённого и непредубеждённого человека не могут вызвать сомнения в правдивости написанного. Да что говорить! Какое сердце надо иметь, чтобы бросить камень в такую книгу! Чему же тогда и верить, или кому тогда верить? Для меня убедительность свидетельств очевидна. Остаётся только проверить всё лично на практике, что вполне доступно в Церкви. К сожалению, людям далеко не всегда нужны засвидетельствованные факты и личный опыт, часто им нужны какие-то немыслимые "доказательства". Это всегда печально и смешно.
В 1790 г. возле одного французского городка упал большой метеорит. Мэр города составил докладную записку в Парижскую Академию, подписанную 300 свидетелями события. Благодарны ли были господа академики за сообщение? Ничуть. Немедленно был выпущен трактат "Об абсурдности мнений о падении камней с неба", а также предприняты срочные меры по прекращению столь постыдных суеверий. Музеям было предписано, дабы не становится посмешищем в глазах передовых людей обновленной революционной страны, выкинуть из своих коллекций все якобы упавшие с неба камни. Один академик заявил: "Если бы даже такой камень упал к моим ногам, и я был бы вынужден это признать, я всё равно в это не поверил бы". А другой добавил: "Подобные факты лучше отрицать, чем опускаться до их объяснения".
Не о таких ли Господь сказал: "Мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам плачевные песни, и вы не плакали... И оправдана премудрость всеми чадами её". Премудрость века сего, - им же она была и посрамлена, как глупость и ослепление.

"По ком звонит колокол? Не спрашивай: колокол звонит по тебе". Это не сентиментальный всхлип и не поэтическая метафора. Это тайна Евхаристии, это истина вечности жизни всех в Одном.

Вот такие у меня дела и настроения. Огромный привет Сашуле.
Целую, Дима.
P.S. Поздравляю с началом нового учебного года.

Вскоре пришло ещё одно письмо.

Ленинград, 6 сентября 1978 г.

Дорогой Сашок!

За последний месяц я понёс третью тяжёлую утрату. На сей раз, правда, число скорбящих далеко превышает узкий круг знакомых. Вчера умер в Риме наш владыка Никодим, митрополит Ленинградский и Новгородский, Экзарх Западной Европы, президент Всемирного Совета Церквей, магистр богословия и многая другая. Возможно, ты слышал подробные сообщения об этом по радио. Он уехал в Рим месяц назад, получив сообщение о смерти Павла VI. Присутствовал на погребении, на интронизации нового папы. Вчера ему была дана папой личная аудиенция в помещении библиотеки папского дворца. Сначала выступил с речью приветствия владыка митрополит. Я как наяву слышу его прекрасный, глубокий, с небольшой хрипотцой голос. Затем заговорил папа. Никодим стоял, поднявшись с кресел. Би-Би-Си сообщает, что он вдруг стал склоняться вперёд и упал ниц к ногам папы. На самом деле это было немного не так. Архимандрит Лев - молодой человек, сопровождавший владыку, стоял рядом, но так, что не видел последнего (он звонил по телефону после всего этого и рассказал подробности). Он глядел на папу и вдруг увидел, как во время речи глаза папы стали расширяться в испуге. Обернувшись, он увидел, как владыка медленно опускается в кресла, немного сникает и... это был конец. Папский врач прибежал через пару минут, но пульса уже не было. Папа прочитал над покойным разрешительную молитву.
49 лет жизни великого человека. В Церкви с его уходом ушёл целый этап. У нас 40-дневный траур.
Сегодня в Рим вылетели Кирилл Выборгский и м. Ювеналий Крутицкий и Коломенский. Тело на зафрахтованном самолёте привезут 8/IX прямо в Ленинград. Погребение состоится в воскресенье 10-го. Предполагали, что хоронить его будут в крипте Троицкого собора (в подземелье), но после выяснилось, что он завещал хоронить себя в открытом месте, чтобы люди всегда могли приходить к его могиле, когда им захочется. Мы надеемся, что исполком разрешит похоронить его за собором на Никольском кладбище в его монашеской части, там, где лежат проф. Болотов и м. Антоний (Вадковский).
На отпевание, конечно, соберётся множество отечественных и зарубежных архиереев, будет и патриарх; разумеется, - половина посольств и множество частных лиц отовсюду. Никодим завещал хоронить себя не архиерейским, а малым монашеским чином в простой чёрной рясе. Думаю, что в Риме его тело набальзамируют, но дозволят ли открыть гроб, - не знаю.
Владыка страшно любил прекрасные, полные пышного великолепия соборные службы (хотя знал толк и в скромных келейных молитвах). Его богослужения были всегда отрадой и великим праздником для всех молящихся, достигая вершин особой стильной виртуозности и церемониального искусства. Конечно, служащим (священникам, диаконам, певцам, чтецам и т.п.) приходилось при этом нелегко. Недавно ему кто-то в полушутку говорил, что трудно физически выносить эти роскошные службы. "Потерпите еще немного, - отвечал митр., - последняя ваша служба со мною не займёт у вас много времени". Так он и завещал.
Его кончина возле престола Петра была воспринята всеми как явление провиденциальное. 0б этом будут ещё много говорить и писать. Дух Рима в самом расширительном и в то же время очень конкретном смысле владел этим человеком в его характере и во всём его поведении.
Кто заместит его место на этой, столь возвышенной им кафедре, не знаем. Это дело Синода. 9/IХ - день тезоименитства Пимена. Обычно накануне этого дня бывает заседание Синода. Возможно, в воскресенье мы уже узнаем имя своего нового епископа. Собственно, кандидатур мало: Алексий Таллинский, Филарет Берлинский, Никодим Харьковский и столь желанный нами, но имеющий мало шансов Кирилл Выборгский. Но кто сможет заместить его в сердцах тех, кто близко его знал?! Что этот человек означал для меня лично, - возможно, я тебе рассказывал.
Сколько легкомысленной и злобной хулы и здесь и заграницей, сколько подобострастной и искренней хвалы пришлось ему выслушать в свои последние 15-20 лет? Фактом останется одно: пока равных ему в нашей церкви нет.
Вот какой печальный мне выдался месяц.
Большой привет Сашуле, целую, Дима.

Не буду комментировать эти письма, тем более, что не помню сейчас, как отвечал на них. Разговор мой с Димой вскоре завяжется, с этих писем начался период (длившийся около трёх лет) интенсивной переписки, которая сама по себе достаточно красноречива и вся приводится дальше, в соответствии с хронологией и вперемешку с описанием событий, тогда происходивших в моей жизни.

(продолжение следует)

Главная страница Путеводитель по "Запискам рыболова-любителя"